X

Laadi alla uus Eesti Raadio äpp, kust leiad kõik ERRi raadiojaamad, suure muusikavaliku ja podcastid.

Панки хой, или как эстонские субкультуры искали свое место на сломе эпох

По мнению опрошенных, настоящий панк был кто-то другой, где-то в другом месте и в другое время, и точно не был женщиной.
По мнению опрошенных, настоящий панк был кто-то другой, где-то в другом месте и в другое время, и точно не был женщиной. Автор: Väino Meresmaa

Если сегодня на представителей субкультур с характерным внешним видом уже не обращают внимания, то на панков, уличных музыкантов и футуристов 1980-х и 1990-х годов сограждане смотрели косо. Эстонский музыковед провела серию интервью с представителями субкультур того времени, выясняя, как формировалась идентичность самых стигматизированных из них – например, женщин-панков и русскоязычных рокеров.

"Субкультуры в целом были маргинализированы в 1990-х годах, потому что в новом национальном государстве существовали довольно строгие границы в отношении того, что допустимо, а что нет", – говорит научный сотрудник Эстонской академии музыки и театра Бригитта Давидянц. Объектом ее исследования стала идентичность людей, маргинализированных вдвойне – не принятых в сообществе, которое само по себе уже было стигматизировано.

В своей работе она брала интервью у женщин-панков, а также русскоязычных музыкантов и футуристов 1980-х и 1990-х годов – людей, которые сильно отличались от основной массы в силу своей субкультуры. Среди прочего, интервью показали, что женщины-панки не считали себя в полной мере панками, русские рокеры не так уж сильно отличались от своих эстонских коллег, а Старый город был местом встречи для всех них.

Кто такой настоящий панк?

По словам Бригитты Давидянц, субкультуры существовали в Эстонии на протяжении всего советского периода, и их палитра была разнообразной. "В 1980-х годах были металл, панк, рокабилли и диско, который представлял собой ненавистный мейнстрим. Уже были футуристы и начинался инди", – отмечает она.

В 1990-х годах, по ее словам, произошел настоящий субкультурный взрыв. Диско по-прежнему оставалось мейнстримом, при этом казалось, что для каждого проявления западной поп-культуры нужно было найти эстонский аналог. "Доступ к информации расширился, а это значит, что люди получили возможность идентифицировать себя с каким угодно течением", – объясняет исследователь.

Женщины-панки, которых изучала Давидянц, действительно причисляли себя панк-направлению, но сомневались в себе больше, чем мужчины. "Большинство из них чувствовали себя в недостаточной мере панками", – вспоминает она. По мнению опрошенных, настоящий панк был кто-то другой, где-то в другом месте и в другое время, и точно не был женщиной. "Эта мысль повторялась у представителей всех поколений, с которыми я разговаривала: от 70–80-х до 90–00-х годов", – отмечает Давидянц. Мужчины-панки, по ее словам, также сомневались в своей "трушности", но, вероятно, в большей степени из-за советского опыта.

Давидянц отмечает, что субкультурные сомнения женщин характерны и для других стран. "Субкультура часто во многом зависит от места и времени", – добавляет она. Точно так же, как популярный сегодня термин queer может иметь разное значение в Берлине и Ереване, панк в Англии и Советском Союзе не был идентичен.

Однобокие мифы

По словам Бригитты Давидянц, интервью со второй изучаемой группой – русскоязычными музыкантами, дали возможность поставить под сомнение распространенные мифы. "Когда я начала исследовать местную поп-музыку, считалось, что эстонские и русские музыканты жили совершенно разной жизнью, как в советское время, так и в первое десятилетие восстановленной независимости", – вспоминает она.

Например, она помнит из популярного нарратива советских времен, что между эстонской и русской молодежью было большое противостояние. Утверждалось, что русскоязычная молодежь представляла угнетающий мейнстрим, а эстонцы – подпольный, но энергичный андеграунд. "На самом деле, власти не терпели как русские, так и эстонские рок-группы, а в постсоветское время добропорядочный горожанин средних лет опасался русских парней с длинными волосами на улице так же, как и эстонских", – говорит Давидянц.

В разговоре с самими музыкантами выяснилось, что на самом деле между двумя сообществами существовало много точек соприкосновения. "Возможно, потому что их объединяло одно и то же городское пространство и схожая любовь к музыке", – предполагает она. 

Старый город объединял до появления Nokia

Бригитту Давидянц также интересовало, как связана идентичность представителей маргинализированных субкультур с городским пространством. "Мне хотелось знать, что делает одно место в городе субкультурным, а другое – нет", – говорит она. Исследователю также было интересно, почему одни и те же места остаются важными для субкультур на протяжении многих лет.

"Старый город в целом сыграл здесь ключевую роль, если вспомнить, что еще в 1950-х годах здесь собирались стиляги, а позже – хиппи, панки и все остальные", – отмечает Давидянц. К сожалению для исследователя, вся эта яркая жизнь в какой-то момент была вытеснена из Старого города.

"Другой аспект – это конечно то,  что в то время у многих не было обычных стационарных телефонов, не говоря уже о мобильных", – продолжает исследователь. В 1980-х годах люди со всей Эстонии стекались на Плаадимяэ, или вершину Харьюмяэ: одни приезжали за дефицитной музыкой, другие – просто пообщаться. Субкультуры 1990-х годов также имели свои собственные места встреч в Старом городе. "Мои интервью подтвердили, что было около пяти мест, которые посещали представители субкультур, когда им нужно было кого-то найти", – вспоминает Давидянц. Например, такое место было под часами ратуши.

"Что касается баров, я не думаю, что женщины-панки и панки в целом ходили в определенные места", – продолжает Давидянц. Однако, по ее словам, они скорее выбирали Levika или Baar 13, чем Nimeta baar. По ее словам, несколько женщин-панков в интервью говорили о том, что в городе на них смотрели косо: "Тебя часто обзывали, и ты получала много грязных комментариев".

В то же время, по словам Давидянц, в Эстонии существовали субкультуры, самоопределение которых не имело ничего общего с городским пространством. "В этом отношении я бы говорила параллельно о субкультурах и фанатских сообществах" – добавляет она. Если представители субкультур придают конкретные значения определенным переживаниям, в том числе музыкальным, то сообщество фанатов проявляет глубокий интерес к объекту поп-культуры.

"В этом смысле выделяется эстонский фан-клуб Depeche Mode", – отмечает Давидянц. Клуб выделялся тем, что в нем было равное количество девушек и парней, а также довольно высокий уровень участия русскоговорящих.

По мнению исследователя, причина может крыться в том, что этот клуб появился с помощью переписки – это было безопасным способом создать свое собственное сообщество.

Логотип Nirvana больше не о Nirvana

По мнению Бригитты Давидянц, по сравнению с 1980-ми и 1990-ми годами сегодня проще выделиться из общего течения, потому что люди гораздо терпимее относятся к различиям. На улицах Таллинна все чаще можно увидеть мальчиков, не говоря уже о девочках, держащихся за руки. "Так что пространство стало для всех нас более безопасным", – говорит она.

Давидянц отмечает, что субкультура вовсе не обязательно должна быть выражена визуально. "Интервью с женщинами, которые участвовали в панковском движении, также показали, что для некоторых визуальные образы действительно были очень важны. Для других, возможно, это выражалось просто в чтении книги стихов Виллу Тамме", – добавляет она.

При этом сегодня не совсем понятно, что в принципе является мейнстримом. "С начала века, с одной стороны, мы наблюдаем более четкую идеологизацию некоторых субкультур по сравнению с первым десятилетием постсоветской эпохи", – отмечает она. С другой стороны, границы стали очень размытыми, и субкультурные символы потребляются как они есть, без придания им особого значения.

"Например, когда я на днях увидела в трамвае молодого человека в кепке Nirvana, я предположила не то, что он ассоциирует себя с субкультурой гранж и даже не то, что ему нравится Nirvana, а то, что он покупает свою одежду в H&M", – объясняет Давидянц.

Хотя сегодня говорят о главенстве стиля жизни и даже о времени пост-субкультуры, Давидянц считает, что понятие субкультуры слишком красиво, чтобы от него отказываться. "Если рассматривать все только как выбор образа жизни, то это выглядит упрощенно, – говорит она. В дальнейшем Давидянц планирует исследовать вместе с музыкальным психологом Марью Раю и магистрантом отделения музыковедения Анитой Маасалу, что в эстонские субкультуры привнесло новое столетие.

Редактор: Софья Люттер

Источник: Novaator

Hea lugeja, näeme et kasutate vanemat brauseri versiooni või vähelevinud brauserit.

Parema ja terviklikuma kasutajakogemuse tagamiseks soovitame alla laadida uusim versioon mõnest meie toetatud brauserist: